Black&White

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Black&White » Альтернативная версия событий » Сумерки


Сумерки

Сообщений 1 страница 10 из 19

1

Время и место: Реген, 2001 год, апрель
Участники: Ассар/Рейнальд Хейес
Warning: слэш, насилие, ангст, ООС
Описанные события не имеют ничего общего с реально происходившей действительностью.

2

Я хотел уйти, но в доме спит моя госпожа…

Первый год настоящего одиночества. Странное, непрочное время.
С самого начала в нем был этот порок, эта заноза, украдкой заложенная тяга искать того, кому он служит; проголодь жить ожиданием и лелеять в себе надежду на то, что, наконец, отыщет, обретет и… и дальше уже неважно. Если бы он не стал тем, кто он есть теперь, Ассар, верно, рано или поздно оставил свой меч и свой долг и отправился бы на поиски хотя бы следа того, кому и в кого единственно верил… если бы не сдался, не измельчал до служения злобной девчонке, которую потерял так же, как и своего бога.
Джанет умерла. Ее, такой, какой он знал, больше не было, личность разрушена до основания, земной путь окончен где-то в бездне, и искать ее там не было никакой смелости. Но только теперь стало ясно, что он все эти годы со всей своей рациональностью понимал: шансов найти ее живой не было, однако слушал другой голос, упрямый, сильный, что зародился в нем после падения и который твердил, что так просто не могло быть. И падший не хотел отрекаться, окунался с головой в бездумное отрицание лежащей перед ним реальности, но реальность оказывалась незыблема, и ею был могильный камень, которого он когда-то так и не сумел заставить себя коснуться. Будто боялся, что там, на этой льдистой поверхности, усаженной хлопьями снега, его руки ждало какое-то мучительное воспоминание, знание, которого он постыдно боялся. Ее лицо, ее безумие, ее смерть… и этих трех уродливых масок оказалось достаточно, чтобы оттеснить то, что было кропотливо сохранено на протяжении десятилетий; теперь безнадежно оскверненная память болела.
В те дни, сложившиеся в месяцы, только внешнее было прежним, видимостью, имитацией, чем-то зыбким, точно остатки дурного сна, увиденного под утро, тонкая шкурка. Внутри… неясно. Именно тогда Ассар вполне сознательно стал растворяться в своей человеческой личности, спасаться от того, что вынес из бездны, куда рухнул снова, когда Шэйн убивал его, и вернулся таким, как будто оставил там добрую половину себя. Уже не замечая, все чаще думал о себе как о смертном, забывал отозваться на свое имя, отторгал самую свою сущность, ущербную, пораженную как раковой опухолью тягой и зависимостью от того, кто дарил его существованию хоть какой-то смысл. Забывался и забывал – и только тогда наступал покой и приходила тишина, так было весь остаток зимы, а с весной, с ее одуряющим запахом, который он впервые отличил от копоти смога, пришло четкое осознание: пора. Пора что-то закончить, чтобы дать новому возможность начаться, естественный человеческий посыл, который для ангела был внове, был непривычен тому, что за благо всегда почитал неизменность среди суматохи времен.

- Расскажи мне о ней.
Немногое понадобилось, чтобы теперь найти в Регене Рэйнальда, почти что последнее, что у Ассара по-настоящему осталось от нее. Встреча с Летицией двумя неделями раньше провисала напряженным молчанием, непониманием и опаской вперемешку с унизительной зависимостью от капающих на банковский счет подачек; разумеется, не то, что он искал, ведь от вампирессы и, заодно, от уколов совести он надежно откупался.
- Кем она тебе была?
Не сказать, что и тот был рад такому гостю, но молчанием признал право падшего явиться без звонка, одним лишь красноречивым взглядом потребовать отослать прочь из дома его дочь, а теперь задавать эти вопросы, падающие как вода в гулкую чашу перекаленного сверх меры ожидания. Он пришел за исцелением, за спасением от чего-то, что тащилось за ними обоими с самой зимы, но в чем это спасение заключалось, Ассару, похоже, было неведомо и самому, вот и пробовал наугад, хотел знать обо всем, что касалось неизвестной ему стороны жизни Джанет, чтобы хоть так заполнить, закрыть черноту полумрака, в котором, как призрак, плавало ее бледное безумное лицо. Словно хотел помнить ее всю свою оставшуюся вечность другой, сильной, не такой, какой увидел в самом конце.

3

Нет слов грустней, чем был была было. Кроме них ничего в мире. И отчаяние временно, и само время лишь в прошедшем.

Он и сам не знал, что это окажется так трудно – выпутаться из паутины собственной памяти, из этого болота, которое держало и не желало отпускать его, наивного верившего, будто всего одна тень ходит за ним по пятам и твердой, жесткой рукой тянет назад за локоть. Их было много, сонмы теней преследовали их всех в их новых жизнях, и, чем дальше они шли, тем больше теней скользило за спиной, обнаруживало свое присутствие в нечаянно брошенных словах, в предметах и явлениях повседневной жизни, и от них некуда было скрыться, они срастались с ними, сливались неразделимо. Сколько угодно Рэйвен мог бы пытаться отодрать от себя их навязчивые лица, которые вставали перед глазами в иные мгновения – так было после войны, так было потом, так было эти пятнадцать лет поисков и преследования, одиночества, полного только ненависти и отвращения к себе самому за собственную унизительно-непозволительную слабость – но это было так же тщетно, как если бы он пытался отмыть от рук своих кровь собственного сира и кровь Джанет, которые ушли, двое, занимавшие так много в той жизни, которой пришел ныне конец. Осталась только память, от которой никуда не уйти и от которой еще никому не удавалось спрятаться, нигде, и даже в огромной и пустой квартире на Блэквэлл Гарден, где тени не хранили в тебе их присутствие, где почти ничто не напоминало о том, что окончательно стало тем, что просто «было», даже здесь было сложно избавиться от назойливости собственных воспоминаний. Пройдет время, должно просто пройти время – так Рейнальд говорил себе и тем утешался в новой, новообретенной жизни в свободе, которую искал и которую обрел. От прошлого, от того, что было, когда у него не было ничего своего и ничего по-настоящему личного, кроме имени и слов и чувств, которые отнять и присвоить и запретить никто не в силах, даже Шэйн, его собственный создатель, его отец, которого он отрицал много лет до самого этого момента, когда его не стало, но только не от собственной памяти, источника не гнева, но тягучего тоскливого сожаления, которое хуже, чем боль. Хотелось верить, что действительно просто нужно время. И время проходило – в новых заботах и делах, время медленно тянулось той зимой, а потом пришла весна, мрачная и холодная, похожая на ту самую весну пятнадцать… больше уже… лет назад, и когда раздался звонок в дверь, и Рейнальд, обернувшись, увидел его в полумраке дверного проема, показалось, что он словно знал заранее, что падший явится к нему. Вспомнилось брошенное невзначай предупреждение, полуугроза-полуобещание убить, оставшееся без исполнения, и на какой-то миг он подумал, что Ассар пришел именно за этим. Напряженно он следил за каждым его движением, как тогда, в стеклянной вышине Скай-Тауэра, присматривался к любому мелкому, выдающему намерения движению, но бывший карающий просто сел в кресло и спросил… попросил о том, чего Рейнальд ждал меньше всего.
В итоге они остались одни, вдвоем, и общей памятью на двоих. Внутри еще жило опасение и подозрение, и потому он не решился отойти от темного окна, за которым тусклый свет фонаря смешивался с сумерками и поздним вечерним светом из-за горизонта. А потом и он догорел, и остался только фонарь и только одинокая лампа на столе, чей свет не решался словно осветить больше, чем расплывчатый круг на стене и полу. Рэйвен выслушал оба вопроса, помолчал некоторое время, спрашивая себя, что это? Розыгрыш, очередная издевка, уловка? Но чуть молчало, память только отзывалась предательски на его вопрос.
- Вряд ли я знаю что-то, чего не знаешь ты, - негромко проговорил Рейнальд, пристально глядя на напряженного падшего. Второй вопрос он хотел оставить без ответа, но тот ждал, и правде не суждено было остаться нераскрытой. – Я… я не знаю, как сказать. Ты ведь тоже, наверное, не знаешь, как это объяснить? Наверное… наверное, я любил ее.
И через мгновение, пока он еще договаривал эти слова, пришло отчаянное сожаление о сказанном, и Рейнальд не придумал ничего лучше, чем потянуться за сигаретой и закурить, следя глазами за дымом.
- Они с Шэйном никогда не ладили, - наверное, ему это известно. – Более того, враждовали, как и многие кроме нее, - и это тоже, скорее всего. –  Джен позволила мне стать среди них своим, так, если бы я действительно был одним из них. Я знал о ней все, а она все – обо мне, - он посмотрел в лицо, скрытое полумраком, который не мешал видеть все, что Рэйвен хотел видеть. – Иногда мне кажется, что Шэйн именно этого ей не простил.
Того, что она забрала его себе, приручила, так, если бы он был ее сыном, а не Шэйна. Такое не прощают те, кто носит титул лорда, те, кто прожил больше 600 лет на земле, те, кто подобен Мэлруа Шэйну в гордыне и спеси. Спустя годы он понимал, что Джанет просто лишний раз хотела насолить ему, обрести союзника из числа его детей – маленькая победа, триумф, обернувшийся началом конца.
- Что ты хочешь услышать от меня? - спросил он, наконец, уже слегка раздраженно, зло от того, что он пришел и разбередил то, что почти уже улеглось в памяти.

4

Падший, казалось, вообще не обращал внимания ни на собеседника, ни на то, что он говорит; смотрел в сторону, там, где темное пересекалось с желтоватым пятном электрического искусственного света, молчал.
Не было ничего, о чем бы он не догадывался или не знал наверняка, это так. Карающие наблюдательны и наделены мудростью восстанавливать ход событий по малейшим оставшимся следам; для него это стало чем-то вроде развлечения тогда. А сейчас было только упрямство, желание узнать что-то еще, услышать что-то… быть может, чтобы оправдать пятнадцать лет бездействия? Только глубоко укрытая дрожь, когда прозвучало это слово, запретное для него и таких, как он.
- Любил? Ее невозможно было не любить. – Резко произнес Ассар, обернулся, словно только что заметил, что его собеседник стоит поодаль, у самого окна, хотел продолжить, но осекся. Вовремя. Нет ничего глупее, чем живое орудие, рассуждающее о человеческой страсти, которую ему не дано понять, даже продравшись сквозь тысячи и тысячи страниц чужих дневников и бездарных стихов, не способных передать чего-то неуловимого, что между Джанет и Рейнальдом, похоже, было, а ему – непонятно. Непонятно и эта ярость, эта ревность, что заставляет сжимать зубы, точно от боли, она и есть боль. Только последний вопрос все обрывал и падший без всякой злости поднял взгляд, растерянно. Нет, не знал. Понятия не имел, что именно хотел услышать, и это правда, и только покачал головой – у него нет ответа.
- Что ты помнишь о ней? – Неожиданно спросил Ассар, снова отвернулся, словно у него за спиной стоял напуганный ребенок, а не тварь, кровь от крови та, что совсем недавно прикончила его, - Знаешь… странное дело. Все, что было – помню. Лицо ее, голос, привычки... А вот понять, что бы ей понравилось, что бы она могла сказать, почему тогда не послушалась, не воспользовалась моей защитой – не получается. Как будто помнил, но забыл. Осудила бы она мой поступок теперь? Даже представить не могу.
Замолчал, снова словно оборвав себя на полуслове, долго вздохнул. Уже пару раз было, что он напивался вдрызг, и говорил, говорил все – он ней. Рассказывал, как увидел ее в гулком коридоре института шестого отдела, как тяжело и долго происходило их знакомство, как она с ним возилась, как с глупым щенком… рассказывал О’Нилфу, Джоэлу, каким-то случайным собутыльникам, стенам собственного кабинета, смешивал языки и путал имена, торопился, как будто отчаянно пытался вычерпать из себя это знание… не помогло. То, что все эти психологи советуют выговориться в таких случаях – полная брехня, и бесполезно превращать эту встречу в дурацкую исповедь.
- Боишься меня? – Он подошел ближе, чтобы в тусклых отсветах из-за окна рассмотреть лицо вампира, независимо от слов, прочесть ответ, чуть улыбнулся, так искренне, как это умеют только ангелы: - Не стоит. Не мне быть твоим судьей… там.
Надтреснутый тихий голос глубоко страдающего существа, он был настолько жалок в тот момент, что последующие слова стали похожи на хруст битого стекла в гробовой тишине:
- Зачем ты ее убил, Рэйнальд? Скажи, зачем? Ты так не хотел, чтобы она осталась со мной?

5

В какой-то момент он подумал, что нежданный и нежеланный гость пьян – иначе чем объяснить это внезапное желание выговориться, да и кому? Но ему и правда показалось, и лихорадочный блеск глаз собеседника вызван чем-то иным, нежданная и странная откровенность не следствие алкоголя, как тогда, в башне Скай-Тауэр, где они воистину были на грани убить друг друга, и нет – не разговаривать о Джанет Ассар пришел к нему. Понимание, зачем именно, пришло неожиданно, он как-то незаметно для себя осознал, что именно кроется за этими неуместным вопросами, полными горького сожаления и тихой, едва различимой злости, что стоит за всем его визитом – желание оправдаться перед самим собой за все, что произошло, за бездействие тогда и потом, когда сама ее смерть для него оставалась фактом, всего лишь событием, которое было и ушло в прошлое, даже не заронив с сердце желание понять, почему. И вся эта исповедь – поиск прощения перед самим собой, он тоже когда-то через это проходил, тоже мучительно искал себе оправданий и не находил, отыскав утешение только в смерти виновника, только в собственном настоящем, где с призраками, наконец, удалось жить бок о бок. Но эйфория от догадки, пустой и бесплодной в своей сути – ведь что дает ему знание мотивов того, кто пришел к нему сегодня, тогда как мотив совсем иной лежит на поверхности, кричит о его целях, отзывается предательской дрожью внутри – зацикленность на этой мысли быстро прошли, стоило падшему спросить, боится ли он его. Рэйвен инстинктивно отступил на шаг, когда падший оказался слишком близко, опасно близко, но за спиной был только тусклый оконный проем и предательская стена. Рейнальд не отпустил его взгляда, когда он задал новый вопрос, очередной за сегодня, что не требовал ответа, но мысленно он все-таки ответил самому себе «нет», его нет, но того, что Там – да, и как же глупо и наивно было бы пытаться это отрицать. Рэйвен растер окурок в пепельнице, сосредоточенно следя, как садится на бронзовые бока чаши сизый пепел, но рука замерла, когда Ассар задал свой последний вопрос, такой же, каким он мучил сам себя и недели с той памятной ночи на окраине Лондона. Но он только отрицательно показал головой в ответ, подняв на Ассара глаза, и, словно эхо его слов, полных горечи, его собственные слова звучали так же горько и надтреснуто, глухо и сдавленно-болезненно, как будто внутри кто-то сдирал ногтями с едва зажившей раны кровавую корку.
- Джанет… умерла пятнадцать лет назад, Ассар. То, что ты видел, это была не твоя Джанет. Ты это знаешь.
Его собственное оправдание, рожденное в разговорах с теми, кто хорошо знал, как может извратить разум бесконечная жажда, как выжигает голод остатки человечности, что Рэйвен и сам хорошо узнал за эти годы. Костыль его совести и сожалению, что еще нескоро успокоится, нескоро отпустит чувство вины и призрак надежды, проживший только пару мгновений. Только теперь Рейнальд был уверен в том, что говорит и о чем говорит, но что-то во взгляде Ассара заставило добавить, возможно, совсем лишнее уже.
- Она бы не вспомнила. Ни тебя… ни меня.

Свернутый текст

6

- Я так и думал.
Падший чуть возвысил голос, и было в этой фразе что-то настолько наигранное, что мало кому и в голову бы пришло поразмыслить, что именно он имел в виду. Театральная реплика родом из тех времен, когда балаганные актеры изображали потоп, обливая свою наспех сколоченную сцену водой, а громом им служила колотушка и лист жести. Скверная игра. Закономерное явление, когда в искусство лицедейства лезет тот, кому оно не по зубам, бездарь, или, к примеру, карающий ангел, не успевший расстаться с иллюзиями своей старой жизни.
- Кого ты пытаешься убедить сейчас?
А вот это вырвалось совершенно искренне. Ассар понятия не имел, кого предназначены были убедить произнесенные вампиром слова; игра тоже, следует заметить, весьма посредственная и можно, конечно, поинтересоваться, как так вышло, что ее, якобы пятнадцать лет мертвую, он сам, своими глазами видел живой, но это слишком бы походило на разборки незадачливого Ноя и его сварливой жены. Ковчег отплыл, а кое-кто остался под дождем на причале со скромными пожитками в виде бессмысленных оправданий. Слишком мало для того, чтобы перевесить и вынудить его пересмотреть приговор, который уже был им, карающим, единолично вынесен – с этим он и пришел сегодня, настало время что-то изменить, но для этого что-то должно было остаться в прошлом. Тонкие нити стыда, ненависти, отчаяния и еще многих и многих чувств, их оттенков и послевкусий, преимущественно горьких – все это следовало оборвать для собственного же покоя. Похоронить вместе с ней, отпустить, и, если для этого следовало упокоить последнюю из тварей, что болезненно напоминали об этой истории, сомнений не будет. Впрочем, их с самого начала не было. Еще там, перед заснеженной решеткой – он уже знал, что щенков передушит вместе с их отцом, всех до единого, в ком против собственной воли чуял кровь Шэйна и его род. Его продолжение.
И слова перестали нести всякое значение. Утратили смысл, раскатились набором звуков. Ассар покосился, рассматривая собеседника уже совсем другим взглядом: как не спугнуть бы раньше времени эту редкую и текучую добычу, которая очень хотела бы оставить охотника ни с чем; опасную – дичи такого рода ничего не стоит вцепиться в глотку ему самому, и это вовсе не фигура речи. И охотник застыл на месте, глядел за окно и молчал, пока не спало напряжение последнего вопроса, и еще немного после – все смотрел, как перемигиваются за стеклом огни, всегда любил это зрелище, смотрел, предоставляя вампиру время и возможность счесть эту паузу извинением за резкий тон. Гнусная ложь ведь это молчание, с которым Рэйнальд обошел вопрос относительно страха, стоит только посмотреть, как он пятится и вздрагивает под его взглядом, как будто над ним уже нависает львиная морда с задранными в раскатистом рычании черными губами, с наморщенным носом и сощуренными снежно-белыми глазами, неловко наклоненная оттого, что меч, взятый в зубы за рукоять, перевешивает набок… Падший чуть заметно улыбнулся, вспомнив свое старинное оружие, обретшее последний покой под стеклом в его кабинете. Он почему-то до сих пор не мог вспомнить, как его сломал… под локтем обозначился выступающий край кобуры, словно напомнил о себе револьвер, оружие совсем другого времени, нелюбимое, но нужное, как нежеланный пасынок. Опустив руку в карман пальто, которое так и не снял, Ассар дотронулся до холодного металлического цилиндра, покатал его пальцами.
- Пора уже это заканчивать. – Неопределенно произнес, повернувшись к собеседнику и словно выжидая чего-то – ответа, слов, хоть какой-то реакции, но охотник всего лишь прикидывал, сумеет ли теперь его воля в первые несколько секунд переломить инстинкт самосохранения, который у тварей вроде той, что стояла перед ним, порой был куда сильнее человеческого.
Взгляды, наконец, пересеклись.
- Стоять.
Не опуская глаз, но и уже не скрываясь, падший достал оружие, извлек из кармана глушитель и, со второй попытки попав в резьбу, медленно, словно в издевку протягивая время, прикрутил. Теперь, после падения, самое сложное стало – захотеть. Пожелать так сильно, что грубый земной мир и все, что есть в нем, подчинится, станет служить, меняться под безжалостной рукой существ, для того и сотворенных, чтобы этот мир менять, и не важно, податливая глина ли угодила под требовательный взгляд, или хрупкое стекло, или податливая воля и хрупкая судьба смертного.
То ли у него перед глазами пошли круги, то ли силуэт вампира и впрямь начал расплываться.
- Я сказал, ко мне!
Странные капризы рождает сознание. Будь он карающим, ему бы и в голову не пришло сделать нечто подобное, в нем не нашлось бы места извращенному любопытству, садистскому желанию понаблюдать за агонией, как за пьесой. Ассар с некоторых пор находил особое удовольствие идти на поводу у подобных порывов, утверждающих его независимость и долгожданное исцеление от его исконной природы, и потому нацеленный в голову ствол сдвинулся вниз прямо перед двумя выстрелами, глухо грянувшими один за другим. Разумеется, не бесшумно, но и не настолько громко, чтобы привлечь чье-то внимание сквозь добротные стены гнезда нежити, а в ближайшее время – и временного склепа на одну персону. Словно мгновенно утратив интерес, падший отошел, развернул одно из кресел и, отложив револьвер на подлокотник, сел наблюдать, как вампир валится на пол, совершенно некрасиво, неизящно, словно брошенная посреди игры негнущаяся деревянная кукла, как судорожно схватился за грудь, словно ногтями собрался выцарапать засевшие под сердцем комочки серебра.
Когда-то его милосердием была быстрая смерть, но с некоторых пор он даже не пытался играть в справедливого палача.

7

Вдох, судорожный, бесполезный и ненужный ему вдох – за мгновение до того, как вязкую, насыщенную ожиданием тишину нарушили глухие удары, звуки выстрелов. Вдох для того, чтобы что-то успеть сказать до того, как все закончится, или вдох, так нужный для того, чтобы освободиться от железной хватки чужой воли, попытаться вырваться. Он даже не вскрикнул, ахнул только, как будто даже от удивления – и… все? Но потом пришла боль, и вместе с ней понимание, что это еще далеко не «все», и расползающаяся от груди по всему телу колкая, острая, невыносимо горячая волна, черный мучительный цветок, распускающийся миллионом игл под сердцем, и Рейнальд прижал ладонь к груди машинально, по наитию, пытаясь ухватиться другой рукой хоть за что-то, нашаривая наугад это что-то в стороне от себя, в густой темноте, вдруг надвинувшейся резко изо всех углов комнаты, наполовину погруженной в желтоватый мрак. Не смог, пальцы нашли только пустоту, сжались в кулак от боли, когда он упал на холодный гладкий паркет, и уже там искал хоть что-то, за что можно было бы схватиться – не для того, чтобы удержаться, уже нет, только для того, чтобы сохранить стремительно таявшее ощущение реальности вокруг, предметного мира, в котором где-то остался его враг, светлым пятном в полумраке, на расстоянии, куда не дотянуться теперь с этим шипом в груди. Не было бы так больно, он бы нашел в себе силы ненавидеть, злиться и ответить, но старый пес, сорвавшийся с цепи, все равно помнит охотничьи навыки, и осталось только сжаться на полу, мучительно прислушиваясь к жару внутри, сжимая кулак так, что ногти впиваются в кожу до боли – и ждать, ждать развязки, когда Ассару надоест дожидаться от него умоляющего «хватит». На мгновение, когда между ними воцарилась тишина, вдруг показалось, что этим все и кончится - он встанет и уйдет, оставив его выцарапывать из груди жгучее серебро. Робкая надежда на то, что все это не более чем игра в сильного и слабого, или на то, что падший все-таки не решится выполнить обещание, вспомнив о другом, данном немногим раньше, но что-то в тишине и молчании, которым он отозвался на тихий сдавленный стон, что Рейнальд не сдержал, подсказало, дало понять - нет, все ложь, обман, неправда, и правда лишь в том, что это конец. И некому склониться и спросить "Боишься ли ты смерти?", и ему некому ответить "да" - ибо падший не спросит об этом и не даст еще одного шанса прожить жизнь, но все равно бьется в черепной коробке единственная оставшаяся мысль, сводящая с ума, заставляющая сжимать зубы от бессилия... не хочу, не...
… Рэй…
Он вздрогнул, услышав ее голос в своем сознании, открыл от изумления глаза, перед которыми бегали навязчивые черные точки. Сколько времени уже прошло? Его ленивая мертвая кровь молчала о том, едва испачкав пальцы и ткань рубашки.
…Что ты молчишь…
… Все в порядке… какая ложь, но мысли пусты и выхолощены, мысли не передадут ни гнева, ни сожаления, ни дрожи в голосе – от боли и от собственного неверия в сказанное… не суйся сюда…
… Что происходит…
… Ничего. Уходи. Уезжай к Марии или найди Лорана…
… Рэй…

… Все будет хорошо… снова, какая ложь – ведь уже ничего не будет. Странным казалось это все, но в монотонной непрекращающейся боли не осталось места для страха перед грядущим, перед тем, что ждало там, за гранью расплывчатой темноты, и пусть не ему судить его там и не ему истязать до окончания времен, отведенных этому миру, Рэйвен знал, чье лицо будет преследовать его бесплотный дух. С трудом удалось перевернуться, заставить неподдающееся тело сдвинуться с места и посмотреть на него, замершего в кресле где-то на границе зрения, из-под полуприкрытых век,тяжело опереться затылком о письменный стол и выдохнуть, унимая боль хотя бы на мгновение, отвлекаясь от нее, но голос все равно звучал сдавленно и надломленно, как будто кто-то держал его за горло, не давая говорить.
- Амелию не трогай. Она не при чем.
А ведь мог, мог. И каждого, в ком была хоть капля крови Шэйна, которому он мстил даже теперь, когда того не было среди живых, выкорчевывая его семя с лица земли до последнего ростка. И все равно... не хочу... не боюсь, но не хочу, нет.

8

Время тянулось и тянулось, минуту за минутой наматывалось на стрелки часов, что навязчиво напоминали о себе тяжестью на запястье; в какой-то момент время соскользнуло и из памяти ушло сразу четверть часа, четверть круга между двумя и тремя часами ночи. Желтел тусклый свет в незнакомом доме, и взгляд невольно скользил по незнакомым предметам, запечатлевая, сохраняя то, что могло понадобиться, но, скорее всего, канет на дно памяти почти сразу же, как только он оставит за спиной порог этого пустынного жилища. Полукруги отсветов на лаке мебели, угловатые силуэты кресел, похожих на причудливые корабли, тонущие в полумраке как в ледяной воде, узор на краю абажура, два окурка в пепельнице, дата в календаре на столе, безделица рядом, некий perpetuum mobile на деревянной подставке, тускло поблескивающий металлическими деталями – повинуясь взгляду, качнулся раз, другой… замер. Пора менять батарейки, но хозяину уже не до того. Уже ушло первоначальное острое желание увидеть агонию, как ребенок смотрит на занимающихся сексом родителей через дверную щель, и падший, поднявшись, бросил на кресло пальто и начал неспешно обходить комнату, внимательный и задумчивый, словно детектив, отыскивающий улики, хотя и без улик знал: виновен. Однозначно виновен и подлежит наказанию, немедленному конвою в преисподнюю, в настоящий мрак, к настоящему холоду, а не тому, что заставило Ассара поежиться в тонкой рубашке.
Остановился у журнального столика, сверху вниз долго смотрел на небрежно брошенную записную книжку - на краю страницы виден чей-то адрес, записанный аккуратным женским почерком. Протянул было руку, следуя первоначальному порыву открыть и прочесть, но остановился на полпути, нахмурился, словно вспомнил о чем-то важном, о каком-то промахе, который едва не допустил. Сцепил руки в замок. Нельзя. Обложка с хрустом распахнулась сама собой, вывернулась как живая, как мерзкое изворотливое животное, которое кому-то вздумалось поймать неуклюжими негнущимися пальцами, и падший все же прижал ее ладонью, досадуя на свою неуклюжесть, поднял. Пробежав глазами по строчкам, запомнил ощущение от прикосновения к предмету, принадлежащему нежити, а потом равнодушно бросил на пол, просто выронил из рук, мгновенно утолив свое любопытство и обернулся на звук. Подошел чуть ближе, чтобы наблюдать за тем, как медленно и мучительно тот, мертвый, возится на полу, приподнимается еле как, опершись спиной на массивную тумбу стола.
- Кто такая Амелия? – Уронил вопрос, как только что – ее записную книжку. И так знал, безо всякого ответа, а спросил лишь затем, чтобы увидеть реакцию, отклик, попытаться выследить что-то знакомое, хотя бы следы того ужаса, какой видел в глазах отца его нынешней жертвы. Он другой, совсем другой, не такой, каким был Шэйн – сильным, умелым и очень быстрым, и дело даже не в том, что он ранен и скоро сдохнет, это разочарование таким финалом толкалось в виски вместе с горячей кровью, это отвращение к своей работе, к своему опостылевшему ремеслу палача, в котором только сейчас забрезжило что-то новое.
Теперь он стоял совсем рядом. Можно при желании пнуть ублюдка носком туфли, но падший хотел чего-то большего, хотел вызвать к жизни хоть что-то, что уцелело в памяти от того темного зала, в котором Джанет… в котором он ее… Костяшки побелели и вдавились в кожу аккуратно подстриженные ногти, все сильнее, и она расползается, поддается… помогло. Облизав с руки выступившую кровь, Ассар отвернулся, отошел, ощупывая браслет часов, потом расстегнул его, снял, бросил на сиденье кресла, где все еще дежурил, маслянисто поблескивая, револьвер, нелепый и непропорциональный из-за прикрученного к стволу цилиндра глушителя и вид оружия словно перевесил, помог принять решение или переступить через какой-то внутренний запрет.
Нет, не запрет. Запретов больше не было, было только упрямое нежелание использовать этот предмет, добившееся своего, когда он снял рубашку и холодный воздух прошелся по спине, то ли ставшей чувствительной без некогда привычной брони мягких перьев, то ли это знобило предвкушение того, как извращенное любопытство станет насыщаться неким предстоящим действием, как голод насыщается пожиранием пищи.
Да, голод. Это чувство, должно быть, сродни голоду.
- Почему она не должна умирать?
Холод, не дающий прохлады, текучий, как вода, пополз по полу, когда падший опустился на колени рядом с раненым, склонился над ним, словно хотел помочь.
- Она такая же, как ты, как ты – такой, же как он. Я чую его в твоей крови, Рэйнальд. – Ладонь накрыла кровавое пятно на груди, и неожиданным резким и сильным движением Ассар погрузил пальцы в развороченную и обожженную плоть, надавил, чувствуя, как она поддается, разрывается, холодная и вялая, - Кое-что не позлит мне оставить в покое хотя бы одного из вас… больно? А ты попроси, чтобы я перестал. Никто все равно не узнает, попроси же.

9

…Большие хлопья влажного, склизкого снега падали с низко нависшего неба, до самого горизонта пересеченного длинной и узкой дымной полосой от далекого пожарища. Оттуда было видно только это убогое небо и больше ничего, только дырявые тучи, похожие на дым, столбы дыма, неотличимого от туч, а перед глазами, куда не ткнись взглядом, только земляная стенка блиндажа и неровные края длинного окопа, прикрытого кое-кто брезентом и досками – тусклый мир, где пахнет кровью, грязью и смертью… там просто воняло смертью, тошнотворно-сладко и липко, и только тяжелый горький дым в легких, обжигающе горячий, спасал и от удушливой вони окровавленной земли, и от пронизывающего холода, что сыпался, сыпался, сыпался… где-то под сердцем с тех пор еще молчит осколок снаряда немецкого миномета, что оборвал его жизнь, осколок-память, единственное, что удалось забрать с собой оттуда, из заляпанного тухлой землей и кровью окопа, куда с неба лилась пронзительная чернота, и в этой черноте так тихо и вкрадчиво  прозвучал его голос, его вопрос, что… нет, это не тот голос и не тот вопрос, совсем нет, и шип под сердцем другой, внутри не расползается горячая волна немоты, ибо внутри теперь пусто, только боль, старая знакомая, они так давно с ней вместе, что перестали замечать друг друга.  Навязчивое видение, полубред, вызванное к жизни истершееся изрядно воспоминание… гротескные контуры орудия, нависшего над головой, пропали, истаяли, уступили место тонущим в желтоватом полумраке знакомым очертаниям мебели и тусклого слепого окна, к которому было поднято лицо, встречающее взгляд одинокого фонаря снаружи… или это луна такая сегодня? Или это лампа обходчика, что пришел их сосчитать… обходчика? Или…
- Почему она не должна умирать?
Рэйвен хотел что-то ответить ему на это, но слова застряли в горле, словно не хотели звучать, и он только тяжело поднял на него взгляд, бесстрастный и безразличный, взгляд того, кому уже все равно и нечего терять, на окраинах зрения собирается густая темнота, и пустота поселяется в сознании, как будто бы уже смирившемся с тем, что происходит, с тем, что его ждет. И даже не восстает внутри ничего, отчаянной надеждой «может быть, может быть не?..», ничто, кроме усталого безразличия не отзывается на летящее кружение вокруг него, так охотник обходит торжественно уже упавшую к ногам, сдавшуюся жертву, и снова перед глазами разрушенный блиндаж и комья мерзлой земли сверху, горячая кровь на руках Прости меня, Отец мой, ибо я грешен, и к кому их троих обращены эти слова, кто теперь скажет, кто разберет? Он и сам не определит точно, они все мертвы, все трое. Есть только бледное узкое лицо перед глазами, другое лицо, не то, что навсегда связано в памяти с земляной стенкой окопа, где на стволе рухнувшего орудия повис артиллерист с распахнутыми навстречу небу глазами, чье имя он забыл уже давно, с немым удивлением в глазах, с холодной жестокостью и ее диким рычанием, когда… Нет, он не такой, не такой, никогда не был им, и, Господи, как хочется закричать, зарычать, прошептать это в бесстрастные серебряные глаза – но слова сопротивляются, он продолжает молчать, путая прошлое и настоящее – а потом он закричал, и такое уже тоже было, все когда-то было, разве что тогда ему дарили новую жизнь, а не забирали ее у него… все когда-то было и все когда-нибудь повторится. Он даже требовал того же, что и старый вампир, ожидающий за гранью, и Рэйвен схватился за его запястье, другой рукой сжимая горло падшего, что так опрометчиво подошел близко, заставляя его почувствовать такую же боль, выворачивая скользкие, вымазанные в его холодной крови пальцы – раненые опасны и отчаянны больше всех, им нечего терять ... а ты боишься смерти? – боюсь, да, я боюсь умирать…
- Сука… - прохрипел Рейнальд, оскалившись, по-прежнему не отпуская его от себя. – Не дождешься, - и ведь действительно не дождется, как не дождался и Шэйн.

10

Защищаясь, существо, которое все не хотело и не могло умереть, вцепилось в глотку охотнику, и злой рывок его исконной, в самую плоть вросшей магии исторг бы болезненный вскрик, если бы не сдавленное горло. Человеческий облик слез с демона как порванная пленка, судорожная дрожь прошла по лопаткам и, рождаясь прямо из воздуха, все пространство за его спиной заполнили серые крылья. Что-то полетело со стола на пол, сухо зашуршали, зашептали перья, натыкаясь на мебель; скоро оправившись, Ассар только мрачно глянул в лицо вампиру и отодрал от своей шеи его руку, едва не вывернув большой палец.
- Не дождусь? – Белесые брови чуть вздернулись вверх, пока несколько мгновений длилась молчаливая борьба, в которой падший победил, навалившись всем весом и вогнав в развороченную мертвую плоть уже свои когти, - Ошибаешься. Кричи, падла, давай.
Хватка, что оставила кровоподтек на его тонком запястье, все слабела и слабела, и в широко раскрытых глазах отчетливо читалась цена упрямого молчания, пока он нащупывал пулю внутри, задумался на мгновение, а потом загнал еще глубже и сел на пол рядом, кожей ощущая через ткань холод тела немертвого.
Виновен и будет наказан.
- Ну что, больно? Ей тоже было больно, все пятнадцать лет, а потом ты ее убил… вы оба ее убили. Ненавижу.
Измазанная в темной застоявшейся крови ладонь, оставляя след, скользнула по бледной щеке в жесте, который в иное время и в ином месте сошел бы за ласку. Голос изменился до неузнаваемости… до узнаваемости в нем кого-то другого, другой, но в нем не было ярости, не было ненависти, о которой он говорил, он почти не знал настоящего гнева, как его знают люди, и ничто не мешало медленным раздумьям в гулкой пустоте отпущенного им двоим времени. В мире, в котором Ассар учился жить как падший, всегда было достаточно угроз и ничтожно мало путей для их исполнения, и все было неизобретательно и скупо, все в темноте, в безвестности; он мог убивать одним только словом, только назвав имя, и это было чрезвычайно скучное умение. Сейчас, когда хрупкое сплетение условностей дрогнуло и отпустило, когда вместе с током живой крови в ушах стало слышно и что-то еще, как будто чей-то голос, шепчущий на языке, в распознании которого отказывало прежде безотказное всеведение, и в этом звучала настоящая страсть, настоящая ярость, и сердце билось еще быстрее по ту сторону выступающих из белесой шкуры ребер. Вседозволенность: диковинный зверь из игл и тонких нервов, из кровавой влаги на пальцах, на губах, на языке, из густого ощущения врага – совсем близко и его острой чарующей беспомощности.
Все, что угодно. Вампир принадлежал ему так же неоспоримо, как принадлежит удачливому стрелку капризная дичь, и все признаки триумфа вызывают довольную улыбку, от предсмертного крика, и судорог валящегося набок зверя, и его окровавленной шерсти, и застывших глаз – тепло и радостно. А эта дичь еще и виновна перед ним и перед Тем, кого он в тот момент не пожелал помнить, виновна страшно, это волк среди агнцев, это животное, чьи зубы не ведали иной пищи, кроме жизни Его детей, но теперь уже все. Теперь он никому не причинит зла. Зло росло и таилось на другой чаше качнувшихся весов, а теперь само пришло за ним, вернулось вдесятеро, чтобы забрать свое, чтобы дать мучительное и серебряное освобождение несчастной потерянной душе исчадия ночи.
Подавшись вперед, падший сгреб темные волосы, запрокидывая ему голову, касаясь все больше, обрушив убранные назад крылья по бокам от себя, и его размытая тень расползлась на треть комнаты.
- Ты не уйдешь легко, Рэйвен.
Но все же это была не месть. Ассар поймал себя на мысли, что даже не думает о Джанет, о том, как и из-за кого она погибла, не помнит ее лица и отторгает сам факт ее существования как нечто досадное, долгие годы тщательно хоронимое. Нет, не месть… это экстаз служения, смысл, что был подобен лучу света, кристаллу и истине, исказился и оплавился, но внутри остался прежним, несмотря на отвратительную внешность, и победа, превосходство над поверженным врагом так же сладко, как прежде, до дрожи, до стиснутых зубов.
- Знаешь, что я могу с тобой сделать?
Отпустил и аккуратно, не задевая когтями, убрал волосы от лица вампира, провел по ним пальцами, словно не заметив, как тот гадливо отстранился от этого жеста. Действительно, мог сделать все, что угодно; все, что придет в голову, и это осознание вслед за удовлетворением принесло еще и возбуждение, то, которого ангел не знал, а тот, кем он стал, принял без удивления и только с неудовольствием заметил, что на нем все еще есть брюки. Чтобы раздеться, ему пришлось на время оставить свою жертву, с рефлекторным и угрюмым неудовольствием, словно тот мог сбежать, рассыпаться во прах, растаять в темноте, как только Ассар отвернется, но нет, никуда не делся, и падший улыбнулся ему, глядя сверху вниз и поводя пальцами по набухающему члену. В тот момент он, казалось, окончательно забыл, кем был когда-то и цепочка с распятьем на его груди окончательно стала чем-то до отвращения чужеродным.


Вы здесь » Black&White » Альтернативная версия событий » Сумерки